Секретёв Александр Дмитриевич. Хутор Верхнечирский. 2015 г.

Хутор Елфимов стоял над Чиром, задами к реке, передом к железной дороге. Двор у нас был большой, не меньше десятины. От калитки — чистый двор, в северном углу — курень под железной крышей, обшитый досками, с высоким крыльцом. Под северными окнами, уже за двором, рос куст сирени. По двору от амбара до гусятника была протянута толстая проволока на столбах, и по ней на цепи ходил большой дворовый пёс. С ним у меня были приятельские отношения. Мне было года три, а может, и меньше. Помню я тогда не всё подряд, а больше по случаям. Один случай — сестрёнка Танюшка. Лежала она в спальне на родительской кровати и брыкала ножонками. Я подошёл посмотреть, а она как брыкнет — и попала мне в нос. Такого нахальства я стерпеть не мог. Я её тут же наказал — укусил за пятку. Она подняла такой истошный крик, что сбежались все, кто был в доме. Меня отшлёпали и поставили в угол. Я стоял и говорил в своё оправдание:
— А чё она брык-брык, твою мать совсем?
Долго потом это в доме вспоминали. А Танюшка умерла, не дожив годика, от глоточной. Это я хорошо помню. Отец мой, Дмитрий, был человеком до всяких шуток охочий. Сидит как-то вечером, валенки подшивает, а я к нему пристал: расскажи сказку да расскажи сказку. Он отложил работу и говорит:
— Хочешь, фокус покажу?
Какой же трёхлетний малый откажется от фокуса? Вот он достал клочок обёрточной бумаги, карандаш.
— Давай, Шурка, нарисуем двух зайчиков. А посля я их из бумажных сделаю живыми.
Я рисовал, пыхтел. А вся семья работу побрасали — бабка Прасковья на самопряхе прясть перестала, мать у машинки «Зингер» голову подняла, дядя Антон со сбруей замер. А отец смял бумагу с нарисованными зайчиками в комок, отнёс к грубке, сунул в топку и зажёг спичкой.
— Сейчас, — говорит, — зайчики живые будут.
Не успела бумага взяться, как из топки выскочили два зайчика. Один уселся прямо против меня и стал передними лапками глаза тереть. А я давай ему помогать. Все ахнули. Первой опомнилась бабка:
— Ох, Митрий, Митрий! Вот я за раз костылём на твоей спине фокусы сделаю. Лови теперь этих кроликов да неси, где взял.
То, что это кролики, а не зайцы, мне было без разницы. Фокус удался! Весь вечер об этом говорили, а я запомнил на всю жизнь. В тот год отец на своём паю посеял много арбузов. Уродилось столько, что он гуртом с хуторянами отправлял их вагонами в Москву. А оставшиеся негожие к отправке арбузы были свезены во двор. Что с ними делать? У казаков такое не пропадает. Стали варить нардек — арбузный мёд. Котёл большой, вёдер на тридцать, на таганце. Кругом куча арбузов, взрослые режут, ложками выгребают мякоть. Кто-то мешает в котле, кто-то подкладывает хворост. Ребятишкам разрешалось снимать с кипящей массы пенку деревянной ложкой и слизывать. Пенка была безумно сладкая. Я тоже подошёл. До поверхности кипящего нардека далеко, я приставил к котлу табуретку, взгромоздился, перегнулся через борт. Но достать до сладкой пенки все равно не могу. Лёг животом на край котла и тянусь ложкой. Тут табуретка из-под ног — хлоп! — и я повис на борту, вилюжу, чтобы не сорваться в кипящий котёл. Спасибо, кто-то из взрослых успел схватить меня сзади за шиворот. Так моё участие в варке нардека чуть не кончилось трагически. Зато всю зиму, как бабка ставит на стол этот мёд, все вспоминали мою акробатику. Но самый забавный случай вышел во время Успенского поста. Бабка Прасковья была глубоко верующая, пост соблюдала строго. С четырнадцатого августа у нас пища была постная: щи пустые да пшённая каша, ни мяса, ни сала, только подсолнечное масло — и то трошки. Отцу это не нравилось, но сказать прямо он не мог: старшего в доме уважал. И придумал свою хитрость. Каждый вечер бабка расстилала коврик перед иконостасом в спальне, становилась на колени и долго молилась. Меня, если не спал, тоже заставляла кланяться. В тот вечер окна были открыты, но завешаны гардинами от комаров. Отцу было велено нарубить хворосту за двором, против перелаза у погреба: бабка собиралась назавтра печь хлеб. Он рубит, мы с бабкой на коленях просим прощения у Бога. Бабка крестится и повторяет:
— Господи, прости меня грешную.
И вдруг откуда-то, как из-под земли:
— Нет, не прощу тебя, раба Божия Прасковья.
Бабка на полуслове окаменела. Я отцовский голос узнал — он, когда сказки рассказывал, за разных героев точно так голос менял. Но я не подал виду. Бабка поглядела на меня, подумала, что послышалось, и опять с усердием:
— Господи, прости.
А из-под земли уже слышнее:
— Нет, не прощу тебя, раба Божия Прасковья. Ты берёшь на душу большой грех, зятя голодом моришь.
Тут бабка не на шутку перепугалась. Хотела вскочить, запуталась в длинной юбке, упала. Поднялась и скорее через стряпку, коридор, крыльцо — во двор. А отец там стоит, хворост рубит, как ни в чём не бывало.
— Митькя, Митькя, ты чаво тут делаешь?
— Как чего? Дрова рублю, пока светло. Ты же, маманя, велела две береми нарубить. Я одну уже в летнюю кухню отнёс, вторую спешу. А что у вас случилось-то?
Но бабка выдержку не потеряла:
— Нет, ничаво. Не забудь и кизяков беремю отнести.
И вернулась молиться. Я к тому времени уже был на печке. Бабка спрашивает:
— Шуркя, ты чаво убёг?
— Да ты уж, бабушка, помолись и за меня. Я сплю.
— Ладно, пострелёнок, спи.
Утром встаю — на столе чего только нет: жаркое из птицы, пшённая каша со сливочным маслом, пирожки с картошкой, сметана, сладкий взвар. Пост ещё не кончился, а мы едим так, что за ушами пищит. Отец с дядей Антоном стараются. Отец ест и похваливает бабку Прасковью и Бога, что послал такую сытную пищу. А сам на меня поглядывает. Я что-нибудь сказать хочу, а он незаметно палец к губам: молчи, мол. И глазами на стол показывает. Я его понимал. Позже вечером отец пришёл ко мне на печку, рассказал хорошую сказку. И мы договорились: вчерашний бабкин разговор с Богом, а точнее, наша проделка, останется между нами. Первый мужской секрет. Бабка Прасковья так и не узнала о нём. Хотя, думаю, догадывалась. И просто нам подыгрывала.

Записано в 1997 году со слов Секретёва Александра Дмитриевича 1927 года рождения, уроженца хутора Елфимов Обливского района Ростовской области