Секретёвы Дмитрий Дорофеевич, Александр Дмитриевич и Степанида Петровна

В ту осень мне шёл шестой год. Жили мы тогда в Обливской, на Почтовой, в домишке, что отец спроворил купить у какой-то бывшей офицерской вдовы. Флигалёк был справный, в две горницы, с маткой посерёдке. Отец в ту пору в буфете на железнодорожной станции служил и, чтобы как-то обуздать избыток моей детской энергии, смастерил для меня турник: вкрутил в потолочную балку два кольца, ремешки на них подвесил, а снизу перекладину приладил.
Да только перекладина та под его ладонь получилась, а моя детская ручонка её с трудом обхватывала. Ну и сорвался я с того турника как-то. Уж и не помню как, только пальчик на правой ручке вывернуло – в сторону торчит, ровно сучок кривой.
А дело было под осень, в октябре, видать. Мать с младшим братом Мишкой в горнице возилась, а я, в одной рубашонке да в чириках, хлоп дверью – и на улицу. Я ж знал, где больничка: через базар, проулком, с полкилометра. Там длинное такое здание, кирпичное, одноэтажное. Мы с матерью Мишку туда носили, я и запомнил.
Коридор длинный, пахнет карболкой. У двери народу – человек двадцать. Сидят на скамейках, на стульях, ждут. Самый крайний, у двери, мужик пожилой (я тогда думал, что в сорок лет уже и есть самый старый человек). Я мимо этого мужика прошмыгнул, дверь-то толкнул, заскочил в кабинет. Гляжу: доктор сидит, слушает пациента через деревянную трубочку. Но не так слушает, как отец учил: он ту трубочку толстым концом себе в ухо сунул, а тонким в грудь дядьке тычет. «Эх ты, хитрый, – думаю, – неправильно! Наоборот же надо!»
Стою посреди кабинета, вывернутый палец вперёд выставил, и обида меня берёт: «Ишь ты, пришёл, а на меня и не глядят». Доктор того дядьку с одного бока дослушал, стал его поворачивать, чтобы с другого послушать. Тут я вздохнул погромче, чтобы заметили.
Доктор вздрогнул, глянул на меня поверх трубочки.
– О! – говорит. – Ты с кем тут?
– Один, – говорю.
– Ну погодь, – говорит, – я вот с дядей закончу, тогда и с тобой займёмся.
– Дядя — большой, – говорю, – ему можно и обождать. А я махонькой, мне больно.
Тут тот мужик, которого слушали, обернулся и говорит:
– Верно люди говорят: устами младенца истина глаголет.
Гляжу – знакомый мужик. С нашей улицы, живёт через пару дворов за нами, Петром Иванычем кличут.
Доктор ему и говорит:
– Одевайся, я тебе рецепт выпишу.
А ко мне повернулся:
– Ну, показывай, что у тебя там стряслось?
Я к нему подхожу, вывернутый палец тычу прямо в лицо и говорю:
– А ты што ж, е@ёна мать, не видишь, куды палец-то вывернуло?
Как сказал – все в кабинете и замерли. Пётр Иваныч даже рубаху надевать перестал, но через секунду раздался взрыв дружного смеха.
– Ах ты, казачонок, – говорит улыбающийся доктор. – И как же ты удосужился его свернуть?
– С турника упал, – говорю.
– О! – говорит доктор. – Ты спортом занимаешься?
Я слово «спорт» впервой услышал. Гляжу на него внимательно: отец учил – разговариваешь со взрослым, гляди, улыбается аль нет. Ежели улыбается – шутит, ежели нет – всерьёз говорит. Вижу: доктор серьёзный.
– Не-е, – говорю, – я по утрам физзарядкой занимаюсь.
– Ну что же, – говорит, – иди вон, садись на кушетку. Сестричка, принеси-ка нам тазик с горячей водой.
Я аж подскочил:
– На што мне тазик?! Я не Мишка какой! Не обосрался я! Ты давай мне палец лечи!
Доктор глаза прищурил:
– То, что ты не обосрался, я вижу. И пальчик лечить буду. А вот интересно узнать: кто такой Мишка?
– Тот, который в люльке спит, – говорю, – горластый такой, по ночам спать не даёт.
– Братик, что ли? – спрашивает доктор.
Я слово «братик» тоже впервой услышал. Подумал, посмотрел на него и говорю:
– Не знаю. У папки спрошу.
А доктор:
– Да нет, ты у мамки спроси, мамка должна лучшее знать.
Он-то про взрослое думал, а я до таких мыслей ещё не дорос.
– Не-е-е, – говорю, – у нас папка — самый разумный.
Вступился я за мужчин.
– Ну давай, – смеётся доктор, – у бати спроси.
– Да спрошу-спрошу, – говорю. – Ты давай палец лечи.
– Ну иди, – говорит, – садись на кушетку. Сестричка сейчас принесёт тазик с водой. Будешь ладошку отпаривать, а я пока дяде рецепт выпишу.
– А зачем мне отпаривать? – не унимаюсь я. – У меня на ладошке мозолей нет. Это папка у нас ногу отпаривает, а потом мозоли срезает.
– Ну вот, и нам, – говорит, – чтобы лечить твой пальчик, нужно отпарить ладошку.
– Ну так бы и сказал, – буркнул я и полез на кушетку.
Принесла сестра не тазик, а кювету такую, продолговатую. Я руку в воду опустил – вода горячая, и мне сразу легче стало. Началось, значит, лечение.
– Не сильно горячая? – спрашивает доктор, а сам рецепт пишет.
– Горячая, – говорю, – но терпеть можно.
– Вот такая нам и нужна, – говорит. – Отпаривай. А ты где живёшь-то?
– В Обливской.
– Ну, знамо дело, в Обливской. Улицу-то свою хоть знаешь?
– Почтовая, 32.
Доктор поднял глаза на Петра Иваныча, которому рецепт писал:
– О! Петро Иваныч, да ты мимо будешь идти. Не спеши, подожди казачонка, доведёшь его до дома?
– Да, ладно, – говорит тот, – подожду.
Выписал доктор рецепт, отдал Петру Иванычу. Тот вышел в коридор, а доктор мне:
– Так, значит, ты живёшь в Обливской, на улице Почтовой, в доме номер 32. А ты фамилию-то свою знаешь?
– Да, – отвечаю, – Секретёв.
– Ого, знакомая фамилия Секретёв, – и фамилию мою правильно так, с «ё», выговорил.
– А звать тебя как? – спрашивает.
– Шурик, – говорю.
– Александр, значит, – говорит.
– Нет, – говорю, – Шурик.
Он усмехнулся:
– Ну это всё равно. Ты слыхал, что Ваня и Иван – одно и то же?
– Слыхал.
– Ну вот и тут так же. Шурик и Александр – одинаково.
– Этого я не знал, – говорю. – Теперь буду знать.
– А отца как звать? – спрашивает.
Я задумался. А верно: и не слыхал, как его зовут.
– Не знаю, – говорю. – Но бабушка его называет Митрий.
– Ну, значит получается, ты у нас Дмитриевич, – говорит. – А сколько ж тебе годов?
Я левую руку поднял, растопырил пять пальцев.
– Пять? – спрашивает.
– Пять, – говорю.
А он всё тянет время, чтобы рука отпарилась, и начал спрашивать про электричество, про лампочки. Но не было у нас тогда электричества. Отец каждый вечер керосиновую лампу двенадцатилинейную зажигал.
– А что ж вы по вечерам делаете? – спрашивает.
– Поужинаем, – говорю, – а потом папка книжку читает, а мы слушаем.
– И какую же книгу вы читаете?
– Да про какого-то Мухи Газина, – говорю.
Доктор аж крякнул:
– А-а, приключения Мюнхгаузена! Ну и как?
– Слушаем, – говорю. – Бабушка один раз возмутилась. Папка читал: едет этот Мухи Газен по степи – ни хутора, ни станицы, ни кустика, ни деревца. Увидал колышек, коня привязал, улегся спать. А проснулся – конь на церкви на кресте висит, а сам он на земле лежит. Бабушка тогда и говорит: «И что же он, подлец, так нахально брешет-то?»
Доктор смеется:
– Ну, видишь! Когда он на ядро вскакивал – она поверила. Когда у оленя на голове вишня выросла – поверила. А тут вот не поверила!
Потом сестра поставила стульчик, сама сзади встала, меня за локоть взяла. Я дернулся:
– Да что ты меня держишь? Я не упаду!
– Сиди, сиди, – говорит, – всё будет хорошо.
Врач подошёл, начал палец щупать. Потом на сестру глянул – та меня обеими руками за локоть взяла.
– А больно будет? – спрашиваю.
– Чуть-чуть, – говорит.
– А-а-а, – говорю, – чуть-чуть не в счёт.
Только я это вымолвил – он как дёрнет меня за больной палец! Хрустнуло – и палец на место встал. А мне так больно, что в глазах потемнело!
– Ага! – кричу. – А говорил – чуть-чуть! Ой, дюже больно было, я даже усикался!
Врач руками всплеснул:
– Вот тебе на! А что ж теперь будем делать? Я тебе свои штаны отдать не могу. А как же я без порток больных примать буду?
Сестра в углу засмеялась, а я гляжу на доктора: он серьёзный, не улыбается.
– Куда мне твои штаны, – говорю, – они же большие. Да и я так, чуть-чуть упустил.
– Ну, – говорит, – мы же с тобой договорились: чуть-чуть не в счёт?
– Ну да, – говорю.
– Ну вот и отлично, – говорит. – Иди сюда.
Подошёл я к столу. Он намотал на палочку ватку, макнул в йод, но не мажет, а катает по пальцу, чтобы не больно было. Потом ватку меж больным пальцем и ладонью проложил и забинтовал.
– Три дня не разбинтовывай, – говорит. – Придёшь потом ко мне, снимем.
– А как же я умываться-то буду? – спрашиваю. – Я одной ручкой не умею.
– А ты что, каждый день умываешься?
– Я бы не умывался, – говорю, – да мать заставляет.
– Скажи матери, – говорит, – что доктор разрешил три дня не умываться.
– Обязательно скажу, – говорю. – А ты мне порошки какие выпишешь?
– Фу, пострелёнок! – смеётся доктор. – Не нужны тебе порошки. Ты молодой: заживёт и так.
– Жалко, да? – говорю. Я ж видел, как он дяде рецепт писал. Думаю: жалко ему для меня порошков.
– Да не жалко, – говорит, – тут дело другое.
И на моей мордашке, видать, такой вопрос написался, что он усмехнулся.
– Ну вот, – говорит, – выпишу я тебе порошки. Они этот пальчик лечить будут, а что-то другое в твоём организме: носик, глазик, ушко – будут калечить.
Я гляжу на него – не улыбается, серьёзно.
– Да нахрен же, – говорю, – мне такие порошки?
– Ну вот и я так думаю, – говорит. – Хороший ты парень, но ты видел, сколько у нас в коридоре сидит больных? Их тоже лечить надо.
– Да, да, видел, видел, – говорю. – Лечи. Спасибо, до свидания, я пошёл.
Взял он меня за здоровую ручку, повёл к двери. Сестра ему вслед:
– Вам бы, Иван Карпович, над ребятишками сидеть. Любо вам с ними.
– И-и, Машенька, – говорит. – Своих-то Бог не сподобил. То германская, то гражданская. А когда уже за пятьдесят, вроде и семьёй обзаводиться не к чему.
Сказал это с такой болью в голосе, что мне до сих пор отражается.
Открыл он дверь, а в коридоре Пётр Иваныч ждёт.
– Ну вы уж извините, – говорит доктор, – что задержали. Вот казачонку пальчик вправляли.
– Ну правильно, – говорит Пётр Иваныч. – Шустрый мальчонка.
– Да, шустрый, – говорит доктор. – Ну, доведи парнишку.
Пётр Иваныч набросил на плечи мне свою фуфайку, подал руку, и пошли мы по проулку, через базар, к Почтовой.
С того дня я и знаю, что я – шустрый мальчонка. И доктора того, Ивана Карповича, вовек не забыл. Хоть и не дал он мне порошков, а вылечил меня лучше всяких нынешних докторов. И ещё научил: «Чуть-чуть – оно не в счёт!»

Записано в 2019 году со слов Секретёва Александра Дмитриевича 1927 года рождения, уроженца хутора Елфимов Обливского района Ростовской области.

© Секретёв Сергей Александрович. 2026 г.